– Ты, – говорит, – что усмехаешься. Если есть что на душе, скажи, не держи.
– Глаза у тебя, – говорит Казак, – светом полны, не то что давеча. Вот я и смекаю, знать, и мне в этой жизни удача была.
Помолчал Судьбина и говорит:
– На этот раз правда твоя, Казак. Жил ты по совести.
И выпили они по третьей рюмочке.
Казак Чигин
Дело было на Капказе. Еще в ту турецкую войну. Менял полк позицию. И попал в гибельные места.
Где свои, где чужие, даже сам полковник Веревкин понять не может. Кончился фураж и провиант. Долина голая, камень да песок. В горах неприятель засел, постреливает. Охотники за провизией сгинули. Ни слуху, ни духу о них. У казаков последние сухарики давно подобрались. Палатки ветер полощет, от зноя плохая защита.
Вызывает полковник Веревкин к себе в палатку казака Чигина.
– Вот, – говорит, – братец, послал я охотников за провизией к неприятелю, а курьера – к своим, и ни слуху от них, ни духу. Одна надежа на тебя осталась.
Чигин отвечает:
– Можете не сумлеваться, ваше скородь, что надо, сделаем.
– Бросать с языка, а не с сундука, – говорит полковник.
– У каждого человека своя перегородка, – отвечает казак.
Покрутил полковник головой: не любы ему казачьи речи.
– Не зарывайся, – говорит.
– Смельство кандалы трет, смельство мед пьет, – отвечает Чигин.
– Коли эвдак, – говорит полковник, – не мешкай немало, отправляйся в путь.
Оседлал Чигин своего маштака и отправился в путь. Едет, едет, солнце в зените. От такой жары, кажись, камни полопаются. Набрал Чигин по склонам гор травинок, в рот засунул, пожевал, чтобы жажду сбить. Пососал. Да где там. Кушать захотел так, что подвело живот к ретивому сердцу. Круги пошли перед глазами.
Вдруг видит, всадник вдали объявился. Никак турок! Иль помнилось? Точно, всадник. Чигин своего маштака в шенкеля к нему направил: куда кривая выведет. Всадник завидел погоню – и деру. Чигин за ним, Поотстал. «Ничего, – думает, – казачий конь на даль берет. Все одно, не уйдешь».